Я – самая обыкновенная женщина. Часть 2
«Пусть таких женщин еще мало, но будет большинство, и они станут нормой»

В авторском предисловии к своему следующему роману «Братья Карамазовы» Достоевский раскрывает суть и значение своих исключительных, на первый взгляд «фантастических», характеров: «чудак «не всегда» частность и обособление, а напротив, бывает так, что он-то, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи – все каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались…». Эту мысль с полным основанием можно отнести к образу Ахмаковой: пусть таких женщин еще мало, но будет большинство, и они станут нормой.

И в эпилоге к «Подростку» уже появляется герой-мужчина, способный, через «падения», сомнения и заблуждения, подняться до новых, достойных отношений с такой женщиной. Это двадцатилетний Аркадий, который, повзрослев, сумел оценить личность Ахмаковой, дорожит складывающейся дружбой с ней, уважает ее свободу. «Теперь Катерина Николаевна за границей; я виделся с нею перед отъездом и был у ней несколько раз. Из-за границы я уже получил от нее два письма и отвечал на них. Но о содержании наших писем и о том, о чем мы переговорили, прощаясь перед отъездом, я умолчу: это уже другая история, совсем новая история, и даже, может быть, вся она еще в будущем». Ни тени утопизма и фантазии, но твердая надежда присутствует.

Важно, особенно в свете предыдущих романов писателя, прежде всего «Идиота», возражение Ахмаковой против преклонения перед собой. Она не «образ чистой красоты», претендующий на божественную непогрешимость, она «живая жизнь», имеющая право на несовершенство и ошибку. Вспомним, как в минуту тревоги о собственном материальном благополучии она неосторожно пишет своему поверенному в делах Андроникову компрометирующее ее письмо, «документ», вокруг которого и закручивается главная интрига романа. В этом письме Ахмакова советуется с Андрониковым о практических способах взятия под опеку родного отца, престарелого князя Сокольского, который был готов жениться на молоденькой и тем самым оставить дочь без богатого наследства. Когда опасность такого поворота событий миновала, «документ», окажись он в руках отца, неминуемо привел бы к разрыву и опять же – к лишению наследства. Случайно доставшееся Аркадию и по разным причинам попавшее впоследствии к Версилову и Ламберту, письмо стало орудием шантажа Ахмаковой, принуждения ее к «позорному» выкупу «документа».

Но несмотря на озабоченность житейскими делами и даже готовность к денежной сделке с Ламбертом ради получения «документа», Катерина Николаевна, наедине с подлецом, мужественно отвергает оскорбительное предложение, плюнув ему в лицо. Она «падает», но она же и «поднимается», как любой живой человек.

Подозревая, что «документ» у Аркадия, она поначалу «привлекает» к себе юношу, надеясь на его «пылкость». Но затем заявляет: «мне очень скоро стало противно… и надоело… все это притворство», искренне прося прощения у своего нового друга-«студента». «Да и вправду: если я хитрила, то ведь и вы тоже», - оправдывается перед незаконным сыном Версилова и бывшей крепостной крестьянки, нищим и без всякого социального положения юнцом, эта светская львица, урожденная княжна из тысячелетнего рода!

Свой готовящийся брак с не любимым ею блестящим гвардейцем Бьорингом объясняет она стремлением к жизненному спокойствию и порядку: «В нашем обществе… снаружи формы еще красивы, так что, если жить, чтоб только проходить мимо, то уж лучше тут, чем где-нибудь». В этих словах можно услышать и нотки отчаяния, и готовность к компромиссу с неприглядной реальностью. Если нет человека, способного вызвать ее любовь, то лучше выбрать надежность и спокойствие. Однако в конце романа она находит силы отказаться от этого брака, поняв, что он лишит ее внутренней свободы, главного достояния личности.

Ахмакова, как и окружающие ее люди, как вся земная жизнь, совсем не безупречна. Однако она никого не осуждает, в том числе себя, принимает несовершенство как неизбежное: «это я смешна… уж тем, что говорю с вами как дура», - утешает она самолюбие домогающегося ее любви Версилова.

Тем не менее героиня хранит в своей душе настоящий идеал. Достоевский не был бы собой, если б не высветил этот образ в лучах религиозно-философской Истины, в этот период уже неразрывно связанной для него с народно-православным мирочувствием.

Эта столичная «законодательница зал», подобно пушкинской Татьяне Лариной, признается: «… Мне очень скучно бывает иногда в людях… Я даже мало теперь и бываю где-нибудь… Мне часто хочется уехать в деревню. Я бы там перечла мои любимые книги, которые уж давно отложила…». Вообще Ахмакову с Татьяной роднит многое, в том числе сочетание нежной женственной души с мужским кругозором, но сейчас для нас важнее другое – национальный характер обеих героинь. Уже в портрете Катерины Николаевны видна ее чисто русская, даже простонародная красота; сама же она утверждает: «я русская и Россию люблю». Как пушкинская Татьяна, как Ставрогин, трагический герой «Бесов», она, дитя «старинного» русского дворянства, выросла в одном «предании» с народом. И хотя о ее сознательном отношении к Богу в романе практически ничего не сказано, поведением героини явно руководят такие христианские добродетели, как смирение, целомудрие, самоотверженность.

Мы видели в отношениях с Аркадием ее готовность к покаянию, совестливость. Она смиренно ведет себя с ополоумевшим Версиловым; не осуждая, не превозносясь над ним, терпит несправедливые обвинения, клевету и даже находит в себе внутренние силы простить и пожалеть своего «врага», смягчив отказ на брак с ним последним свиданием и признанием его выдающихся достоинств.

В отличие от многих других «умных» героинь Достоевского (Дуни Раскольниковой, Настасьи Филипповны, Лизы Тушиной), Катерина Николаевна лишена гордости (но не достоинства!), она способна думать о других больше, чем о себе: трогательно ее заботливое участие к матери «подростка», гражданской жене Версилова Софье Андреевне, которой она невольно причиняет страдание, будучи предметом страсти ее мужа.

Подобного женского образа в творчестве Достоевского, да и во всей русской литературе ХIХ века, еще не было. «Живая жизнь», «жизнь с избытком», по евангельскому слову, предстоит перед Богом, сохраняя право на несовершенство и ошибку в «падшей» земной реальности.

Но особенно значима глубинная связь Ахмаковой с народным праведником Макаром Долгоруким, названым отцом Аркадия. Этот святой странник – настоящий учитель благочестия, проповедник истинной веры и хранитель народно-православного «предания». К нему, как к источнику в пустыне, духовно припадают и сам Версилов, и Аркадий, и его мать с сестрой, и многие другие. «Я его никогда не видала, но в жизни моей он тоже играл роль», – сожалеет героиня о смерти Макара Ивановича, с которым заочно познакомилась через Версилова еще за границей. Поразителен ряд совпадений в словах и мыслях старого крестьянина и молодой аристократки, например в суждениях о «веселии» сердца и «благообразии» («порядке»). Так, по мысли Макара, «веселый» человек не может быть безбожником; Ахмакова же отказывает Версилову из-за отсутствия в том «порядка» (увел чужую жену, живя с которой в гражданском браке и имея детей, тем не менее делает предложение другой женщине), потому что сама она любит «веселых (т.е. «благообразных» – О.Б.) людей».

«Божественная, безупречная красота невозможна в земном человеческом состоянии, но «живая жизнь» как творение живого Бога может быть стремлением к этой красоте, ее прообразом».

Итак, подобного женского образа в творчестве Достоевского, да и во всей русской литературе ХIХ века, еще не было. «Живая жизнь», «жизнь с избытком», по евангельскому слову, предстоит перед Богом, сохраняя право на несовершенство и ошибку в «падшей» земной реальности. Она защищена от нападок сатаны своей общностью с русским народом-богоносцем. Эта богатая «человечность» воплощается в «старинной» русской дворянке, соединившей в себе национально-религиозное «предание»

и западноевропейскую образованность.

На новом витке возвращается Достоевский к своему излюбленному, восходящему к Шиллеру идеалу неразрывности добра, истины и красоты, идеалу христианскому, но без юродства. Да, божественная, безупречная красота невозможна в земном человеческом состоянии, подтверждает писатель итоговую мысль «Бесов», но «живая жизнь» как творение живого Бога может быть стремлением к этой красоте, ее прообразом.

«Я верю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле» – эти слова Достоевского из «Сна смешного человека» вполне могут быть отнесены к «Подростку».

Ольга Богданова, д-р филологических наук

Часть 1 – читать
Часть 3 – читать

 

Работает на Cornerstone