Живой идеал правды и чести
К 200-летию со дня рождения Н.В. Станкевича

Живой идеал правды и чести

В 2013 году (27 сентября по старому стилю, 9 октября – по новому) исполнилось 200 лет со дня рождения Николая Владимировича Станкевича (1813–1840) – философа, поэта, просветителя, создателя и руководителя знаменитого «кружка Станкевича», оказавшего большое влияние на культурную и общественную жизнь России в XIX веке. Это общество молодых литераторов и философов, объединенных научными интересами, любовью к искусству и, главное, стремлением к познанию истины, к самосовершенствованию. Среди участников кружка были В.Г.Белинский, М.А.Бакунин, Т.Н.Грановский, К.С.Аксаков, А.В.Кольцов, В.П.Боткин, Я.М.Неверов, А.П.Ефремов, И.П.Клюшников, В.И.Красов, М.Н.Катков и др.

Кружок Станкевича был одним из самых замечательных явлений в интеллектуальной и духовной жизни своего времени. Участники кружка – в основном студенты и выпускники Московского университета. Им были тесны рамки «официальной» учености, они стремились по-новому осмыслить литературу, искусство. А философия для них была не только наукой, но и, может быть, самой живой частью их жизни, проникавшей в их эстетические взгляды и сопутствовавшей в их поисках смысла всего происходящего и жизни человека, в осмыслении истории и роли и места личности в обществе и мироздании. И это было не отвлеченным умозрением, а самым насущным делом.

Здесь молодые люди обсуждали, спорили, делились новыми знаниями из области философии, но не повторяя университетскую программу, а приобщаясь к последним достижениям европейской философской мысли – к идеям Гегеля, Канта, Фихте, Шеллинга и стремясь творчески развивать их. Кружок Станкевича для его участников стал фактически вторым университетом, причем образовывавшим не только их умы, но и души. Как отмечает в книге «Русская философская эстетика» Ю.В.Манн, «в двадцать лет с небольшим Станкевич встал вровень с лучшими умами Европы, выражая своими запросами и тревогой самые последние искания научной мысли. <...> Перед русской философией и эстетикой вставала в то время труднейшая задача – освоить все богатство гегелевской мысли, для того чтобы, преодолев ее слабые стороны, двигаться дальше». По словам Станкевича, преподававший ему и Т.Н.Грановскому философию в Берлине профессор Вердер «сознался, что до сих пор он увлекался общим мнением о русских, что они способны только одеваться в чужое образование – а теперь видит самостоятельные мысли».

Именно Станкевич привлек внимание членов кружка к философскому познанию действительности, считая, что научное познание – это не самоцель, а основа для «постройки жизни», по его выражению («Философия есть ход к абсолютному. Результат ее есть жизнь идеи в самой себе. Наука кончилась. Далее нельзя строить науки и начинается постройка жизни»). Во многом под его влиянием сформировался у них пристальный интерес к философии, в том числе у В.Г.Белинского и М.А.Бакунина.

П.В.Анненков так описывал поворотное событие в жизни М.А.Бакунина – его встречу со Станкевичем: «В том же году (1835 г. – И.М.) Станкевич близко сходится с молодым офицером, только что вышедшим в отставку и прочитывавшим от скуки французские трактаты о сенсуализме как начале всякого познания. Станкевич засаживает его прямо с Кондильяка за Гегеля, потому что и сам уже перешел, втайне от петербургского друга, к системе этого мыслителя, производившей тогда сильное волнение в Германии. Молодой офицер оказался человеком необычайного логического ума, отличавшегося строгою, сжатою диалектикой, и с врожденными способностями к философским занятиям, способностями, которые помогали ему легко открывать живой смысл в самых сухих отвлеченностях. Усиленный морально этою помощью, еще более поддерживаемый сущностью самого учения Гегеля, в котором он искал вместе со всеми товарищами примирительных ответов на все свои вопросы, Станкевич переменяет тон и возвышает голос при заглазной беседе с отсутствующим петербургским другом. Как и следовало ожидать от его гуманной природы, прежде всего старается он передать убеждения, почерпнутые в науке, сделать товарища причастником общего ее достояния, и слова его исполнены достоинства, теплоты, а в некоторых местах светлой, неотразимой истины».

Станкевич стоял как бы у истоков дальнейшего философского пути и идейного развития В.Г.Белинского и М.А.Бакунина. Особенно их роднило непосредственное, жизненное отношение к философии не только как к отвлеченной схеме, но и как к основе для преобразования жизни и человека.

Станкевич, на первый взгляд, мог показаться оторванным от жизни ученым (особенно по сравнению с В.Г.Белинским, да и с М.А.Бакуниным тоже). Некоторые друзья даже называли его «небесным», так же как Виссариона Белинского – «неистовым» (по словам П.В.Анненкова, «Станкевич был служителем истины в чистой, отвлеченной мысли, в примере своей жизни, и никогда не мог бы служить ей на буйной ярмарке современности»). Однако, по существу, им двигал вовсе не абстрактный интерес к науке, а стремление претворить в жизнь и передать людям плоды своего таланта, но путь к этому был для него слишком сложен и не вполне ясен, и Станкевич постоянно его искал: «Философию я не считаю моим призванием, – подчеркивал он. – Она, может быть, ступень, через которую я перейду к другим занятиям, но прежде всего я должен удовлетворить этой потребности. И не столько манит меня решение вопросов, которые более или менее решает вера, сколько самый метод как выражение последних успехов ума. Я еще более хочу убедиться в достоинстве человека и, признаюсь, хотел бы убедить потом других и пробудить в них высшие интересы».

Даже религию он пытался постичь путем философии («искал еще в философии опоры своему живому религиозному чувству», по словам П.В.Анненкова) – такова была надежда на разум человека и его просвещенность. Поначалу осознавая религию как нечто неосознаваемое умом («между бесконечностью и человеком, как он ни умен, всегда остается бездна, и одна вера, одна религия в состоянии перешагнуть ее, она одна способна заполнить пустоту, вечно остающуюся в человеческом знании. Но та система хороша, которая не мешает верованиям, составляющим интегральную часть человеческого существа, и содержит побуждения к добрым подвигам!»), он в дальнейшем в познании этого бесконечного явления надеется на разум («Да и чем передается тебе религия? не умом ли? Разве верование не есть мысль, мысль, одобряемая целым разумением, которое невольно и безотчетно сознает свое единство с нею?»; «Кто бескорыстно ищет истины, тот уже очищает душу и приготовляет ее к принятию божества. Царство истины – царство Божие; оно в мире, но не от мира»), признавая, однако, что состояние души – еще более верный путь к вере. Это «невольная вера, основанная на знании разумного начала», да и знание здесь уже, по-видимому, тоже имеется в виду «невольное» – «знание» души: «От внутренней гармонии необходимо рождается вера в самом даже невыгодном положении, и отчаяние есть знак больной, разодранной противоречием души». Даже в смерти Станкевич боялся именно прекращения мысли.

Философский взгляд отличает и его стихи. Вот стихотворение 16-летнего Станкевича:

Надпись к памятнику Пожарского и Минина

Сыны отечества, кем хищный враг попран,
Вы русский трон спасли, – вам слава достоянье!
Вам лучший памятник – признательность граждан,
Вам монумент – Руси святой существованье.
                                                              [1829 г.]

Важной идеей была и новая эстетика, новое понимание сущности искусства, включая художественную литературу, и его отношения к жизни. Об этом шла речь в неоконченной работе Станкевича «Об отношении философии к искусству». Поиск Станкевичем новой эстетики, способной стать основой для понимания искусства в новую эпоху, – это представляло насущный интерес и для Белинского, ярким результатом которого стала его статья «Литературные мечтания». В ней основательно запечатлелся дух кружка Станкевича – отрицание всего фальшивого, напыщенного, «ложновеличавого» в литературе и поиск истинной поэзии («рожденной», а не «смастеренной») и истинной народности (выражающей дух народа, а не внешние атрибуты его быта). Станкевич во многом способствовал созданию той интеллектуальной среды, которая, с одной стороны, сфокусировала запросы и устремления молодых ученых и литераторов, а с другой стороны – послужила для них питательной почвой для их дальнейшего творческого роста.

Велика роль Станкевича и в судьбе поэта А.В.Кольцова и вообще в том, что в русской литературе существует это поэтическое имя и его творчество. Вряд ли поэт-прасол смог бы самостоятельно без участия Станкевича преодолеть тяжелое притяжение своей среды и вырваться на столь высокую орбиту всеобщего признания.

Станкевич называл своих товарищей – «братия», и одной из замечательных особенностей кружка было то, что в нем легко объединялись люди совершенно разные по происхождению, имущественному положению, образованию. Они были кто из помещиков, кто из купцов, кто из мелких чиновников. Некоторые из них были весьма обеспеченными, а некоторые – бедными, почти нищими. Одни окончили университетский курс, другие – нет, а Кольцов вообще почти не имел образования. Конечно, всем им открыто было (не без помощи Станкевича) нечто большее, что было над сословностью и принадлежностью к определенному роду деятельности, на которую, казалось бы, каждый из них был «обречен» от рождения. А.И.Герцен писал в «Былом и думах» об этой особенности кружка Станкевича: «Что же коснулось этих людей, чье дыхание пересоздало их? Ни мысли, ни заботы о своем общественном положении, о своей личной выгоде, об обеспечении; вся жизнь, все усилия устремлены к общему без всяких личных выгод; одни забывают свое богатство, другие – свою бедность и идут, не останавливаясь, к разрешению теоретических вопросов. Интерес истины, интерес науки, интерес искусства, humanitas[1] – поглощает всё».

Таким образом, кружок Станкевича (действовавший с начала до конца 1830-х годов) – это своего рода прообраз русской интеллигенции, которая в то время начала формироваться. В середине 1840-х годов в статье «Мысли и заметки о русской литературе» Белинский отмечал как развивающуюся тенденцию создание определенного слоя общества («образованной общественности» – так он именовал тех, кого позже назовут интеллигенцией) на основе общности духовных и интеллектуальных запросов и устремлений людей из разных сословий: «В наше время уже нисколько не редкость встретить дружеский кружок, в котором найдется и знатный барин, и разночинец, и купец, и мещанин, – кружок, члены которого совершенно забыли разделяющие их внешние различия и взаимно уважают друг в друге просто людей. Вот истинное начало образованной общественности, созданное у нас литературою! Кто из имеющих право на имя человека не пожелает от всей души, чтоб эта общественность росла и увеличивалась не по дням, а по часам, как росли наши сказочные богатыри!».

Особенно большое значение кружок Станкевича – это общество любомудров, искателей истины имело для Белинского, для его идейного развития, для его творчества, которое, в свою очередь, оказало огромное влияние на самосознание и нравственное развитие русского общества. Для Белинского этот круг друзей и единомышленников стал воплощением всего лучшего в его московской жизни. В 1839 году в письме к уехавшему за границу тяжело заболевшему чахоткой Станкевичу он ностальгически восклицал: «О, если бы ты опять стал жить в Москве, и мы, разрозненные птенцы без матери, снова слетелись бы в родимое гнездо!».

Сам же Станкевич воспринимался Белинским не только как друг и единомышленник, но прежде всего как неординарная личность. Скорбя о его уходе, Белинский признавался в письме В.П. Боткину: «Я как будто потерял в нем не друга, не близкого к себе человека, но скорее необыкновенного человека. <…> Его смерть поразила меня особенным образом и <…> точно так же поразила меня смерть Пушкина и Лермонтова. <…> Это мои потери, после которых жизнь много утратила для меня».

Белинскому же принадлежит и первое упоминание в печати о Станкевиче в статье «Алексей Васильевич Кольцов», написанной по случаю смерти поэта и опубликованной в 1843 году: «Судьба свела Кольцова с одним из тех людей, которые не всегда бывают известны обществу, но благоговейная память и таинственные слухи о которых из тесного кружка близких им людей переходят иногда и в общество: мы говорим о Станкевиче...».

Действительно, он был центром и вдохновителем созданного им кружка, обладавшим какой-то необыкновенной силой притяжения. По замечанию А.И.Герцена, «Станкевич принадлежал к тем широким и привлекательным натурам, самое существование которых оказывает большое влияние на всё, что их окружает». Белинский замечал в письме М.А.Бакунину (1838 года): «Станкевич никогда и ни на кого не налагал авторитета, а всегда и для всех был авторите­том, потому что все добровольно и невольно сознавали превосход­ство его натуры над своею». Т.Н.Грановский вспоминал о Станкевиче: «Никому на свете не был я так обязан: его влияние на меня было бесконечно и благотворно»; «Он был нашим благодетелем, нашим учителем, братом нам всем, каждый ему чем-нибудь обязан. Я больше других».

Личность Станкевича значила для его друзей нечто гораздо большее, чем просто надежный друг, наставник и интересный собеседник. Обладая по природе своей необыкновенным душевным тактом и внутренней (а не только внешней) красотой, он был как бы нравственным камертоном кружка. По замечанию его первого биографа П.В.Анненкова, «Станкевич действовал обаятельно всем своим существом на сверстников: это был живой идеал правды и чести, который в раннюю пору жизни страстно и неутомимо ищется молодостью, живо чувствующею свое призвание», а главная наука, в которой они нуждались и которую получали от него (наряду с философией и эстетикой и, наверное, прежде них), была «доблестная наука сбережения души, воспитания воли, неослабного бодрствования в благих помыслах», поэтому все знавшие Станкевича, при его жизни, «были нравственно подняты им и были, хоть на мгновение, выше себя. А не есть ли это настоящая и важнейшая задача всякого деятеля?».

П.В.Анненков также замечает: «Искусство и философия сделали Станкевича человеком, которого одно присутствие настраивало окружающих на правду, на презрение к темным деяниям грубости и произвола, на сохранение в моральной целости души своей и на созерцание всего миpa, как единой жизни, исполненной смысла, поэзии и глубокого поучения»; «Поэтический элемент у Станкевича <…> сосредоточился <…> внутри его души, проник в характер его, осветил его мысли, побуждения, инстинкты, определил самые поступки его и даже внешнюю форму их: Станкевич, благодаря ему, обратился сам в полное поэтическое существо. <…> Философско-поэтический элемент, присутствовавший в Станкевиче, был именно тем деятелем, который волновал сердца и выводил их из летаргии. Куда бы животворный элемент этот ни обращался в течении своем, он увлекал за собою даже самые упорные, самые ленивые натуры. <…> Поэзия и мысль чувствуются попеременно или в одно и то же время, как основной мотив, почти во всех его поступках, словах и начинаниях. <…> Одно его присутствие сообщало окружающим нечто похожее на теплое, радостное чувство: его можно было и тогда сравнить с подземным ключом, существование которого узнается по одной роскоши зелени, распространяемой им в круге своего влияния».

Как вспоминал И.С.Тургенев, «во всем его существе, в движениях была какая-то грация и бессознательная distinction[2] – точно он был царский сын, не знавший о своем происхождении. <...> Невозможно передать словами, какое он внушал к себе уважение, почти благоговение. <...> Станкевич оттого так действовал на других, что сам о себе не думал, истинно интересовался каждым человеком и, как бы сам того не замечая, увлекал его вслед за собою в область Идеала».

«Разговор его, в сущности, был ничто иное, как искание той благодатной искры, которая способна озарить душу человека, – приводит П.В.Анненков единодушное свидетельство близких знакомых Николая Владимировича. – Разговор со Станкевичем всегда был делом, о чем бы он ни шел, <…> беседа его обыкновенно подымала множество вопросов в глубине сознания, и <…> после каждой такой беседы слушатель чувствовал как бы прибыток новых нравственных сил».

И даже через десятилетия не знавший его лично Л.Н.Толстой, прочитав его биографию и письма, написал о Станкевиче поразительные слова: «Вот человек, которого я любил бы, как себя»; «Никогда никого я так не любил, как этого человека, которого никогда не видел. Что за чистота, что за нежность! что за любовь, которыми он весь проникнут» (из писем Л.Н.Толстого Б.Н.Чичерину и А.А.Толстой, 1858 год).

Сам же Станкевич признавался в одном из писем: «Для одних любовь – забава, для других – наслаждение духовное, как наслаждение искусства; для меня она – религия; для меня она – жизнь, жизнь такая, какою будет жить преображенное человечество, воздух, которым будет дышать оно». Вот это удивительное свойство ощущать гармонию жизни несмотря ни на что – это не только философский склад ума, но и особенный, редкий склад души, который так много значил для всех даже самим своим присутствием в их судьбах. «Как неистребимо это суеверное упование на судьбу, которая холодно и неумолимо разрушает лучшие мечты наши! – восклицал он. – И, может быть, в самом деле ведет она, но ее руководством пользуются те, которые переживают нас; ее забота в том, чтоб мы не вырывались из звеньев этой цепи, которую кует она от первого человека, – и это еще лучшая участь быть ее орудием, и за это еще должны мы благодарить Бога!».

Характерной чертой Станкевича была необыкновенно высокая требовательность к себе. Имея явное литературное и философское дарование, он не стремился быть литератором, вдруг перестал писать стихи в довольно юном возрасте, не спешил излагать на бумаге свои мысли о тех главных философских вопросах, которые его интересовали и волновали, – не спешил перейти от научного познания к «постройке жизни». Он считал, что прежде всего нужно образовать себя, основательно выстроить систему мышления («Я хочу полного единства в мире моего знания, хочу дать себе отчет в каждом явлении, хочу видеть связь его с жизнию целого мира, его необходимость, его роль в развитии одной идеи. Что бы ни вышло, одного этого я буду искать. Пусть другие больше моего знали, может быть, я буду знать лучше – и тут нет лишнего самолюбия. Пришло время. Лучше – я разумею – отчетливее, в связи с одною идеею, вне которой нет жизни»), не подозревая, что короткий срок его жизни (неполные 27 лет) не оставит ему возможности для того, чтобы применить на практике все свои таланты.

Правда, в последний период жизни он пришел к необходимости продолжения своих философских занятий уже и в виде научных публикаций. Явно следующим этапом его жизни должна была стать та научная и просветительская деятельность, к которой он готовился. Примерно за два месяца до смерти, находясь за границей (где он сначала учился в Берлине, а затем лечился в Италии), он в письме М.А.Бакунину пытался узнать у него о возможностях в России таких публикаций: «Что делается в литературе? Нет ли какого-нибудь журнала, где б можно было, не пачкавшись, напечатать статью? У меня их много – в голове; журнал не шарлатан и не продажный, вот всё требование – разумеется, читаемый, а то противное хуже двух первых». В планах Станкевича, кроме статей, была работа над историей философии.

Но в то же время он щедро делился своими познаниями, мыслями, энтузиазмом с близким кругом людей, и это влияние было действенно и благотворно. То, что для своего кружка он был и наставником и нравственным примером, – это было уже вполне практическим делом, которое он вовсе не откладывал на потом, а исполнял его с рвением до последних дней жизни. И относился к этому своему призванию очень серьезно и основательно. Как-то он заметил в письмах 1836 года: «Мне предстоит больший труд – отвечать Грановскому на его сомнения в самом себе, когда я сам, когда мы все так часто подвергаемся этому недугу»; «Мне надобно мужаться, встать и дать ответ Грановскому на его сомнения в себе и отчаяние. Никто не может отвечать лучше того, который находится сам в его положении». Но в главном он не сомневался: «Счастие, достойное человека, может быть одно – самозабвение для других;   награда   за   это   одна – наслаждение этим самозабвением».

Как заметил по поводу Станкевича П.В.Анненков, «на высокой степени нравственного развития личность и характер человека равняются положительному труду и последствиями своими ему нисколько не уступают», подчеркнув, что «гораздо важнее литературной деятельности Станкевича были его сердце и его мысль. <…> В Станкевиче от­разилась юность одной эпохи нашего развития: он как будто собрал и совокупил в себе лучшие нравственные черты, благороднейшие стремления и надежды своих товарищей».

Он готовил себя к значительной деятельности, считая главными задачами просвещение народа и освобождение от крепостного права. По воспоминаниям Я.М.Неверова, Станкевич незадолго до смерти взял обещание с него и Т.Н.Грановского посвятить все силы и деятельность этой высокой цели.

И.С.Тургенев, много общавшийся со Станкевичем в конце его жизни, вспоминал об этом в письме М.А.Бакунину: «Как для меня значителен 40-й год! Как много я пережил в 9 месяцев! <...> В Риме я нахожу Станкевича. Понимаешь ли ты переворот, или нет – начало развития моей души! Как я жадно внимал ему, я, предназначенный быть последним его товарищем, которого он посвящал в служение Истине своим примером, Поэзией своей жизни, своих речей! <...> Станкевич! Тебе я обязан моим возрождением: ты протянул мне руку – и указал мне цель. <...> Благодарность к нему – одно из чувств моего сердца, доставляющих мне высшую отраду».

Благотворное и сильное влияние Станкевича сказалось и на всех участниках его кружка, и в целом на культурной и идейной жизни России той эпохи. «Благороднейшим и чистейшим эпизодом истории русской литературы» назвал кружок Станкевича Н.Г.Чернышевский. Он писал: «Предмет этот имеет высокую важность для истории нашей литературы, потому что из тесного дружеского кружка, о котором мы говорим и душою которого был Н.В.Станкевич, <...> вышли или впоследствии примкнули к нему почти все те замечательные люди, которых имена составляют честь нашей новой словесности, от Кольцова до г. Тургенева». Как подчеркивал А.И.Герцен, «влияние его (кружка Станкевича – И.М.) на всю литературу и на академическое преподавание было огромно». В.В.Зеньковский выделял особенное значение Станкевича для утверждения «эстетического гуманизма» и «действенного идеализма» как основных черт идеологии русской интеллигенции.

Ю.В.Манн в книге «В кружке Станкевича» отмечает: «Станкевич так и не успел создать ни одного из тех произведений, к которым упорно себя готовил, но сама его жизнь, запечатленная в общественной памяти, стала великим произведением. А тот “благороднейший и чистейший эпизод”, в который вылилась жизнь его кружка, навсегда превратился в неотъемлемое звено отечественной культуры».

*    *    *

В Белгородской области в селе Мухо-Удеровка, вблизи которого была усадьба Станкевича и где он похоронен, создан музей Станкевича. Здесь ежегодно осенью проходит литературный праздник «Удеревский листопад», издается одноименный литературно-краеведческий альманах.

В Воронеже 2013 год объявлен Годом Н.В.Станкевича, запланированы посвященные ему выставки, лекции, экскурсии, публикации и доклады на краеведческих чтениях.

Но самая яркая часть биографии Н.В.Станкевича связана с Москвой. Здесь он учился в университете и создал кружок единомышленников. Кружок Станкевича в Москве в первой половине 1830-х годов собирался на улице Большая Дмитровка, где он тогда жил (этот дом не сохранился), а в 1836–1837 годах – в Большом Афанасьевском переулке, в доме 8. Этот дом является объектом культурного наследия, который так и называется – «Дом Станкевича», однако здесь нет ни мемориальной доски, ни какой-либо таблички, напоминающей об этом. Необходимо почтить память выдающихся людей, пребыванием которых отмечен этот дом. Это особенно актуально, так как в 2010-х годах отмечается 200 лет со дня рождения В.Г.Белинского (2011 год), Н.В.Станкевича (2013 год), М.А.Бакунина (2014 год), К.С.Аксакова (2017 год). На мемориальной доске можно было бы написать: «В этом доме жил и работал  Н.В.Станкевич, видный философ, поэт, просветитель первой половины XIX века. Здесь неоднократно бывали великий русский критик В.Г.Белинский, выдающийся философ М.А.Бакунин, выдающийся историк и публицист К.С.Аксаков».

Кроме того, в этом доме, одном из немногих в Москве зданий, связанных с пребыванием Белинского, можно было бы создать музей великого критика и его окружения в московский период его жизни. Экспозиция такого музея могла бы рассказывать, в частности, о Н.В.Станкевиче, М.А.Бакунине, К.С.Аксакове и в целом о кружке Станкевича как выдающемся явлении идейной, научной и духовной жизни России XIX века.

В Москве раньше, до 1990-х годов, неподалеку от улицы Белинского (рядом с университетом и «ректорским домом», где он жил в середине 1830-х годов) была улица Станкевича, связанная с его биографией, – это переулок, идущий от Тверской улицы и расположенный рядом со зданием мэрии. Дом № 6 на этой улице принадлежал брату Н.В.Станкевича, и Николай Владимирович здесь бывал. К сожалению, ни того, ни другого названия на карте Москвы в 1990-е годы не стало. И зря. Беспамятство в отношении выдающихся людей не украшает ни нас всех – их далеких потомков, ни улицы города.

 

Ирина Монахова

 

[1] гуманизм (лат.).

[2] благовоспитанность (франц.).

Работает на Cornerstone