Виссарион Григорьевич Белинский: «Вера есть – всё»
Размышления о религии великого русского философа и литературного критика

Виссарион Григорьевич Белинский – великий деятель русской культуры – был не только литературным критиком, но и философом, стремившимся осмыслить главные вопросы бытия: зачем живет человек, каково его место в мироздании, какова его роль в обществе, каков замысел Бога о нем?

Хотя в советский период о Белинском сложилось стереотипное представление как об атеисте и революционере, но при более тщательном рассмотрении его творчества можно убедиться, что не был он революционером, а ратовал за демократические реформы (отмену крепостного права и телесных наказаний, провозглашение гражданских свобод). Не был он и атеистом. Более того, на всю жизнь сохранил благоговейное отношение к Христу и Евангелию как к самому важному, самому святому в жизни. Негативно относился он не к религии в целом, а к церкви – в том виде, в каком она существовала в то время, то есть как своего рода государственное учреждение.

Такое сочетание было характерным для некоторой части просвещенных людей в России XIX века. Среди образованных слоев общества того времени, то есть среди тех, кого потом назовут интеллигенцией, стали появляться моменты разочарования в традиционной церковной практике, в месте церкви и роли священника в обществе, да и в нравственном уровне самого общества, на которое, по-видимому, религия и церковь не смогли оказать должного влияния. Возможно, последнее и было главным. Например, возникал вопрос: как в стране, где христианство признано официальной, государственной религией, может существовать такое безобразное явление, как крепостное право? И закрадывалось сомнение: а способна ли христианская вера сделать людей лучше и отношения между ними – гуманнее, и желает ли церковь что-то сделать в этом направлении? Это сомнение может привести к далеко идущим выводам – к атеизму, безверию. Таким образом, недовольство несовершенством общества переносится на религию, которая, по идее, должна была бы это общество воспитывать, облагораживать, и на ее «проводника» – церковь.

Во времена Белинского такой ход мыслей начинал приобретать всё большую популярность. Некоторую часть интеллигенции в дальнейшем это привело к атеизму. Однако это не относится к Белинскому.  Его отношение к религии было сложным: в церковь он ходить не любил, со священниками общаться не стремился. Однако атеистом он вовсе не был и в своей жизни практически стремился следовать существу христианства – жить по правде. А ведь это важнее внешних проявлений религиозности.

Впрочем, даже и в том, что касается тех же «внешних проявлений», тоже всё не так однозначно. Например, 18-летний Белинский, недавно приехавший в Москву и поступивший в университет, с юношеской запальчивостью отвечал матери на ее напоминания о том, что нужно больше посещать храмы: «Вы уже в другом письме увещеваете меня ходить по церквам. <...> Шататься мне по оным некогда, ибо чрезвычайно много других, гораздо важнейших дел, которыми должно заниматься».

Но слова из другого его письма, написанного много лет спустя, свидетельствуют о том, что в церковь он ходил. 32-летний Белинский в переписке со своей невестой, М.В. Орловой, сообщая ей о неком документе, необходимом для венчания, в частности, заметил: «Я просил моего знакомого переговорить со священником, у которого я исповедуюсь и причащаюсь, может ли он обвенчать меня по этому университетскому свидетельству».

Вот еще один пример. В письме к тому же адресату, М.В. Орловой, Белинский замечал, как бы шутливо поддразнивая ее: «Вы меня по вечерам крестите: почему ж и не так, если это забавляет вас? А я – меня тоже забавляет эта игра: продолжайте».

Но при этом несколькими годами ранее в письме другу Д.П. Иванову он настоятельно (и при этом повторно – так как первое письмо, по-видимому, было потеряно адресатом) просил вернуть ему потерянный крестик. Здесь видно искреннее сожаление и беспокойство по поводу этой потери: «В прошлом письме моем, которое теперь приходится повторить, благодаря твоей аккуратности, я писал, во-первых, о том, чтобы ты как-нибудь постарался переслать мне крестик, который я, сняв с себя в бане, отдал Ване, а он, по своему ротозейству, забыл мне его отдать. Этот крестик мне дорог, и если он пропал, мне будет очень грустно: я получил его от Н.Я. Петровой, которая дала мне его с таким искренним желанием мне добра и счастья, какого можно ожидать только от людей родных и близких. Бога ради, похлопочи переслать его по почте».

Вот так всё не просто и не однозначно в отношении Белинского к религии. Тем более что его идейное развитие, сложное и стремительное, продолжалось всю жизнь. При этом некоторыми философскими идеями он то пламенно увлекался, то оставлял их в прошлом, как пройденный этап своего непрерывного движения вперед. Но, как видно из его писем, через всю жизнь пронес он восприятие религии как «основы всего» и Христа как высшей истины.

Замечателен и тот факт, что дед Белинского был сельским священником, который в своем служении тоже был «неистовым» (как потом его внук Виссарион). На склоне лет он фактически принял схиму – вырастив детей, удалился от семьи и вел затворническую жизнь в посте и молитве. Этот внутренний огонь передался и Виссариону Григорьевичу, который замечал в письмах друзьям: «Наша участь – схимничество», «Как попристальнее и поглубже всмотришься в жизнь, то поймешь и монашество, и схиму». Неистовость веры, самопожертвование в служении своему делу – всё это было и у него. Но в его религиозности акцент всегда был не на внешних проявлениях (от которых зачастую было, наоборот, отталкивание), а на любви к ближнему, на внимании к участи каждого человека. «Что мне в том, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и не подозревает его возможности? Прочь же от меня блаженство, если оно достояние мне одному из тысяч!», – восклицал он в одном из писем.

В своей переписке Белинский нередко размышлял о религии, о вере, о внутреннем мире и духовном пути человека. Вот отрывки из некоторых его писем разных лет.

 

Из писем В.Г. Белинского

Ты должен быть равнодушен к обиде твоей личности; ты должен быть неравнодушен только к оскорблению истины, которой ты служишь, потому что ты любишь истину, а не себя. Конечно, мы страдаем, когда оскорбляют наше самолюбие, но это оттого, что в нас больше эгоизма и самолюбия, нежели любви к Богу: в ком же много любви к Богу, тому легко переносить оскорбле­ния своему самолюбию, или, лучше сказать, ему даже и нельзя будет и получить такого оскорбления, потому что у него нет самолюбия. Любовь есть сила, бóльшая Сампсоновой.

~~~~~

Быть апостолами просвещения – вот наше назначение. Итак, будем подражать апостолам Христа, которые не делали заговоров и не основывали ни тайных, ни явных политических обществ, распространяя учение своего Божественного Учителя, но которые не отрекались от Него перед царями и судиями и не боялись ни огня, ни меча.

Из письма Д.П. Иванову, Пятигорск, 7 августа 1837 г.

≈≈≈≈≈

 

В любви нет гордости, и человек, живущий в любви, счастлив тем, что он живет в любви, а не тем, что он живет в любви.

~~~~~

Истинное совершенство измеряет себя не тем достоинством, которое оно уже при­обрело, но тем, которое остается еще приобресть ему. А кто может сказать себе, что ему уже ничего не остается приобретать в этом отношении? Никто, потому что если кто сказал это – тот хуже пал. Человек, освободившийся от оков ничтожества и ощутивший в себе Царство Божие, плачет от умиления и умо­ляет своих братий, как о милости, разделить с ним его блаженство.

Из письма М.А. Бакунину, Пятигорск, 16 августа 1837 г.

≈≈≈≈≈

 

Присутствие человека, сильного верою, дает веру, а вера есть – всё.

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 15 ноября 1837 г.

≈≈≈≈≈

 

Если теперь, в редкие минуты дисгармонии, ты с досадою на самого себя воспоминаешь о своем враждебном чувстве ко мне и обвиняешь себя в нем, – брось это, как призрак, а я прощаю и благословляю тебя, как человек, христианин и твой друг, я – повторяю тебе – еще более люблю и уважаю тебя за твое неприязненное чувство ко мне, и мне от этого самому легче и лучше. <…>

Во внутренней жизни нет случайностей и призраков; там всё необходимо и действительно. Дух как в человечестве, как в народе, так и в индивиде развивается во времени и в обстоятельствах, и каждое обстоятельство, хотя бы даже внешнее, но имеющее влияние на внутренний мир человека, есть необходимое средство к развитию.

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 15-20 ноября 1837 г.

≈≈≈≈≈

 

Основа и причина нашего совершенства, а следовательно, и блаженства есть благодать Божия.

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 21 ноября 1837 г.

≈≈≈≈≈

 

Друг, я верю твоей вере в бессмертие, верю, что ты теперь находишься в состоянии глубокого созерцания истины. Отчаиваться, мучиться от ее смерти (Речь идет о Л.А. Бакуниной (сестре М.А. Бакунина), умершей в молодости) было бы грехом: тихо грустить, молиться – вот что надо делать. На этой земле она была вестницею другого мира, и смерть ее есть не отрицание, но доказательство этой другой жизни. <...> Благодарность небу! я знал, я видел ее, – я знал великое таинство жизни, не как предчувствие, но как дивное, гармоническое явление. Нет, если несчастие когда-нибудь одолеет меня и я паду под его бременем, я, который некогда видел ее, еще здоровую, прекрасную, гармоническую, полную веры в блаженство жизни, в осуществление лучших, святейших мечтаний души своей, а потом, бледную, больную, и всё прекрасную, всё гармоническую, – что я тогда буду?

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 13-15 августа 1838 г.

≈≈≈≈≈

 

Неестественно душе помириться с мыслию об уничтожении и любовь к жизни здесь есть любовь вообще к жизни, к беспрерывному, нескончаемому существованию. Равнодушие к смерти есть конец жизни. Бесстрашное спокойствие неестественно. Таинство гроба ужасно: перед ним содрогается всё живущее, всякая душа, как бы ни была она огромна, глубока и просветленна. Великий переход совершается с страданием. В страдании родится человек, в страдании и умирает. Право существования должно купить дорогою ценою. В этом я вижу доказательство того, что жизнь есть великое благо. Что достается легко – то ничего и не стоит. Желание смерти показывает самое ложное и призрачное состояние духа. Те жестоко ошибаются, которые думают, что умереть легко, когда сильна вера в личное бессмертие: жизнь должна быть дорога каждую минуту, по­тому что и там и здесь – жизнь одна, и кто не любит здешней жизни, тот не найдет и будущей. Отвержение здешней жизни есть отвержение всякого бытия. Для духа нет места, нет отече­ства: дух везде равен самому себе. Человеку сродно желать лучшего; стремление туда понятно как момент; как момент понятно и охлаждение к здешней жизни. Но кто примет момент за непреложную истину, за нормальное состояние – тот жестоко заблуждается. На краю могилы, занесши одну ногу в гроб, в страшных мучениях и с полною верою в бессмертие буду скорбеть о земной жизни, и смерть не уведет, а оторвет меня от ней. Без глубокой, страдальческой любви к земной жизни мне непонятна жизнь по ту сторону гроба.

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 16-17 августа 1838 г.

≈≈≈≈≈

 

Полная и совершенная истина не есть удел человека (исключение остается за одним, но то не человек, а Богочеловек). <...> В человеке ложь и истина так слиты, как составные части киновари, по прекрасному сравнению Марбаха. Кто в самых глубоких, самых фанатических убеждениях своих не предполагает возможности ошибки с своей стороны – тот чужд истине и никогда в ней не будет. Итак, я человек, и могу ошибаться, могу быть неправым в самой правоте своей.

Из письма М.А. Бакунину, Москва, 12-24 октября 1838 г.

≈≈≈≈≈

Слово «действительность» сделалось для меня равно значительно слову «Бог». И ты напрасно советуешь мне чаще смотреть на синее небо – образ бесконечного, чтобы не впасть в кухонную действительность: друг, блажен, кто может видеть в образе неба символ бесконечного, но ведь небо часто застилается серыми тучами, и потому тот блаженнее, кто и кухню умеет просветлить мыслию бесконечного. Бесконечное должно быть в душе, а когда оно в душе – человеку и в кухне хорошо.

~~~~~

Я узнал теперь, что не годится порядочному человеку отдавать свою жизнь и свое счастие на волю случайностей, что для того и другого надо побороться, поработать. Если бы я приобрел невозмущаемую ни в горести, ни в радости ровность духа, совершенное забвение самого себя, как частное, и – чего больше всего мне недостает – доброжелательство, участие и ласку не к одним слишком близким мне людям, но и ко всякому человеческому явлению – я бы это назвал своим царством небесным, а всё остальное охотно отдал бы на волю Божию.

Из письма Н.В. Станкевичу, Москва, 29 сентября – 8 октября 1839 г.

≈≈≈≈≈

Если сознание вины вошло в плоть и кровь человека, возродило его духом – его прощает сам Бог, а человеку надо отречься от своей человечестности, чтобы не простить его.

~~~~~

Религия есть основа всего и <...> без нее человек – ничто.

Из письма В.П. Боткину, Петербург, 22 ноября 1839 г.

≈≈≈≈≈

Для меня Евангелие – абсолютная истина, а бессмертие индивидуального духа есть основной его камень. <...> Да, надо читать чаще Евангелие – только от него и можно ожидать полного утешения.

Из письма В.П. Боткину, Петербург, 24 февраля – 1 марта 1840 г.

≈≈≈≈≈

 

Мы живем в страш­ное время, судьба налагает на нас схиму, мы должны страдать, чтобы нашим внукам было легче жить.

Из письма В.П. Боткину, Петербург, 14-15 марта 1840 г.

≈≈≈≈≈

Владычество разумной действительности не подвержено никакому сомнению, но и случай, в свою очередь, царит над людьми самовластно. Без владычества случая жизнь была бы не свободною, а машинальною, не было бы в ней борьбы, а при борьбе падение так же необходимо, как и победа.

Из письма М.А. Бакунину, Петербург, 14-18 апреля 1840 г.

≈≈≈≈≈

Очень тронули меня твои простые, прямо из сердца вылившиеся строки о приезде домой, об отце, детях, но говорить об этом ничего не могу. Укрепи тебя Христос на терпение и на святой подвиг. Тяжело и грустно, но и тут есть своя хорошая сторона: служа опорою дряхлому и слабому старику-отцу и малым детям, ты будешь иметь право иной раз с уважением взглянуть и на себя.

Из письма В.П. Боткину, Петербург, 9 апреля 1841 г.

≈≈≈≈≈

Что мне в том, что живет общее, когда страдает личность? Что мне в том, что гений на земле живет в небе, когда толпа валяется в грязи? Что мне в том, что я понимаю идею, что мне открыт мир идеи в искусстве, в религии, в истории, когда я не могу этим делиться со всеми, кто должен быть моими братьями по человечеству, моими ближними по Христе, но кто – мне чужие и враги по своему невежеству? Что мне в том, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и не подозревает его возможности? Прочь же от меня блаженство, если оно достояние мне одному из тысяч! Не хочу я его, если оно у меня не общее с меньшими братиями моими! Сердце мое обливается кровью и судорожно содрогается при взгляде на толпу и ее представителей. Горе, тяжелое горе овладевает мною при виде и босоногих мальчишек, играющих на улице в бабки, и оборванных нищих, и пьяного извозчика, и идущего с развода солдата, и бегущего с портфелем под мышкою чиновника, и довольного собою офицера, и гордого вельможи. Подавши грош солдату, я чуть не плачу, подавши грош нищей, я бегу от нее, как будто сделавши худое дело и как будто не желая слышать шелеста собственных шагов своих. И это жизнь: сидеть на улице в лохмотьях, с идиотским выражением на лице, набирать днем несколько грошей, а вечером пропить их в кабаке – и люди это видят, и никому до этого нет дела!

Из письма В.П. Боткину, Петербург, 8 сентября 1841 г.

≈≈≈≈≈

Когда человек двинется вперед духовно, он сердится на свои прежние убеждения; потом он начинает вновь мириться с ними, не возвращаясь к ним, но видя в них путь, по которому он шел. А у каждого свой путь, и дело в том, лишь бы дойти до цели, а до того, как дошел, что нужды!

Из письма А.А., В.А., Н.А. и Т.А. Бакуниным, Петербург, 22-23 февраля 1843 г.

≈≈≈≈≈

Жизнь моя исполнена такой прозы, так суха, холодна, бесцветна и апатична, что я – бывают минуты – кровавыми слезами вымаливаю у неба хотя капельку росы на горящий язык души моей, подобно заключенному в аде грешнику евангельской притчи. <...> Нет несчастнее людей, подобных мне, пока они не найдут в религиозных убеждениях прочной точки опоры для своей жизни и прочного разумного основания для своих связей и отношений с другими людьми.

Из письма А.А., Н.А. и Т.А. Бакуниным, Петербург, 8 марта 1843 г.

≈≈≈≈≈

Я многое в состоянии перенесть, кроме того, что бы могло бросить на вас какую-либо тень и так или сяк оскорбить вас. С некоторого времени я научился молиться, и моя молитва такого содержа­ния: A vous le calme – á moi l`orage, то есть "Вам покой – мне буря" (франц.)

~~~~~

Мне дал вас Бог, и потому я хочу, чтобы вы были моею не только перед людьми и светом, но и перед Богом; а это возможно только тогда, когда вы и чувством, и словом, и делом вместе со мною станете перед ним на колена.

Из письма М.В. Орловой, Петербург, 2 октября 1843 г.

≈≈≈≈≈

Он (Христос. – И.М.) первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения. И оно только до тех пор и было спасением людей, пока не организовалось в церковь и не приняло за основание принципа ортодоксии. Церковь же явилась иерархией, стало быть, поборницею неравенства, льстецом власти, врагом и гонительницею братства между людьми, — чем и продолжает быть до сих пор. Но смысл учения Христова открыт философским движением прошлого века. И вот почему какой-нибудь Вольтер, орудием насмешки потушивший в Европе костры фанатизма и невежества, конечно, больше сын Христа, плоть от плоти его и кость от костей его, нежели все ваши попы, архиереи, митрополиты и патриархи, восточные и западные.

~~~~~

Времена наивного благочестия давно уже прошли и для нашего общества. Оно уже понимает, что молиться везде всё равно, и что в Иерусалиме ищут Христа только люди или никогда не носившие его в груди своей, или потерявшие его. Кто способен страдать при виде чужого страдания, кому тяжко зрелище угнетения чуждых ему людей, – тот носит Христа в груди своей и тому незачем ходить пешком в Иерусалим.

Из письма Н.В. Гоголю, Зальцбрунн, 15 июля н. ст. 1847 г.

≈≈≈≈≈

Вне религии вера есть никуда не годная вещь.

Из письма П.В. Анненкову, Петербург, 1-10 декабря 1847 г.

 

Ирина Монахова

Работает на Cornerstone