Ольга Богданова о "красоте спасающей"

На протяжении нескольких лет в нашем журнале публиковались статьи Ольги Богдановой. Ее особый взгляд на творчество Достоевского, ставший впоследствии основой для выхода в свет ее книги «Под созвездием Достоевского», всегда вызывал повышенный интерес читателей. А недавно Ольга Алимовна защитила докторскую диссертацию. Мы поздравляем ее с творческим успехом и знакомим читателей с ее интересной и необычной судьбой.

- Все мы родом из детства. И Ваше стремление к духовным поискам, вероятно, началось еще в детские годы. Расскажите о самом ярком из Ваших детских воспоминаний.

- Мне было около пяти лет. Мы с мамой и с компанией ее друзей гуляли вдоль берега моря в Анапе. Я устала и попросила маму взять меня на руки. Она отказалась, сказав мне, что я уже большая и должна теперь всегда ходить сама, своими ножками. «Значит, теперь уже никогда ты не будешь носить меня на ручках?», ─ спросила я. ─ «Да, никогда», ─ ответила мама.

Ольга Богданова о "красоте спасающей"

Помню высокий берег, закатные краски неба и широкий морской горизонт. Меня пронзило чувство безвозвратности, необратимости времени и связанных с этим утрат. Стало горько. Такой всеобъемлющей любви, в которой я купалась в младенчестве, уже не будет. Никогда. Видимо, тоска по такой любви с тех пор поселилась в моем сердце. Кто ее может дать? Со временем я убедилась, что из людей – никто.

- В своих статьях Вы часто обращались к судьбам героинь Вашего любимого автора, к их противоречивым характерам и непростым отношениям с мужчинами. А как сложилась Ваша женская судьба?

Моя женская судьба тоже складывалась непросто. Были ошибки, обольщения. Меня не миновал культ сексуальной свободы, который пришел к нам с Запада в 1960-1970-годы. Однако с приходом в Церковь все изменилось.

- Я встретила своего мужа, с которым мы в браке уже более 20 лет. Муж принадлежит к тому же поколению, что и я. Мы оба – продукты атеистической эпохи. Поэтому нашему браку поначалу свойственны были проблемы, характерные для невоцерковленных или поверхностно воцерковленных людей: борьба самолюбий, взаимные претензии, недовольство друг другом.

Только в результате длительной работы над собой под руководством священников, под постоянным воздействием Божьей благодати нам удалось сделать свой брак более гармоничным и правильно устроенным. Мы поняли, что любовь – это не эмоция, а воля, стали учиться принимать друг друга такими, как мы есть. Постоянная молитва и чтение Священного Писания – вот, на мой взгляд, лучшие рецепты счастливого брака. В этом случае любовь с годами только возрастает. У нас двое детей: сын – студент и дочь – школьница. Стараемся привить им любовь к Богу, привычку к жизни в Церкви. Но без насилия, без навязывания. Отойдя от Церкви в подростковом возрасте, сейчас сын стал проявлять активный интерес к вере.

- Видимо, и Ваш путь к Богу был непростым? Как Вы пришли к вере?

- Я принадлежу к поколению, которое выросло и сформировалось в атеистической стране. К сожалению, мои родители были неверующими и нецерковными людьми. Папа был коммунистом. Зато бабушка, известный врач-хирург, старая интеллигентка, которая еще до революции закончила Высшие женские курсы в Москве, верила в Бога и всю жизнь ходила в православный храм. Именно в ее доме я в детстве видела Библию, молитвенники, иконы. Задавала какие-то детские вопросы обо всем этом. Именно бабушка была инициатором моего крещения в раннем детстве. Наверняка она молилась обо мне Богу. Однако свою духовную жизнь бабушка, по понятным причинам, не пропагандировала в семье, видимо, не пыталась приобщать меня к христианству, да и умерла она, когда я еще не достигла сознательного возраста. Поэтому, как и большинство моих сверстников, я чувствовала, что есть что-то Высшее, но конкретизировать это ощущение не стремилась.

Церковь казалась мне чем-то отжившим, замшелым, устаревшим, приютом старушек, больных и неудачников. Когда же я, уже учась в университете (МГУ), стала много заниматься литературой и философией и, опираясь на прочитанные книги, пыталась найти смысл и цель человеческого существования, то у меня вначале ничего не получалось.

Все философы говорили разное, писатели – тоже, однако большинство из них обращалось за поддержкой к Библии, толковало образ Христа, но по-разному. Тогда-то я и решила сама обратиться к первоисточнику – стала читать Евангелия и т.д., потом духовную литературу, потом случай помог мне прийти в Церковь. В 1983 году я устроилась экскурсоводом в музей-заповедник «Коломенское», где тогда работал активный прихожанин о. Александра Меня – Сергей Маркус. Он и привел меня в Новую деревню, место служения о. Александра, а также в одно из организованных им молитвенных общений. Так я начала свой путь к Богу. Но не могу сказать, как и всякий, по-моему, человек на земле, что я к Нему пришла, как о свершившемся факте. Весь наш земной путь – это путь к Богу, даже внутри Церкви, а уж откроется ли Он нам, зависит от Его воли и наших усилий.

- Вероятно, тогда Вы и начали всерьез интересоваться творчеством Достоевского?

- Достоевским я начала интересоваться, учась на филологическом факультете МГУ. Не помню точно, что заставило меня выбрать тему дипломной работы по этому писателю. Возможно, то, что он особенно остро ставил вопрос о смысле человеческой жизни и подводил к ответу, что смысл этот только в Боге. Тема моего диплома была связана с исследованием проблемы «положительно прекрасного человека», т.е. князя Мышкина, в романе «Идиот». Работая над ней, я так увлеклась, что вошла в проблему, что называется, с головой. Уже защитив диплом, я продолжала чтение религиозно-философской и богословской литературы, круг которой все расширялся и расширялся. Как известно, именно Достоевский во многом дал толчок развитию религиозно-философских взглядов В.С.Соловьева, а затем С.Н.Булгакова, Н.А.Бердяева, Д.С.Мережковского и многих других философов. Все они в своих писаниях обращались к его творчеству. Ну, и я вслед за ними…

- На мой взгляд, персонажи творчества Достоевского отличаются тем, что не допускают однозначного толкования. Даже такие всесторонне положительные герои, как Алеша Карамазов, вызывают у разных людей совершенно разные и подчас противоположные эмоции. А кого Вы считаете своим любимым героем? Почему?

Ольга Богданова о "красоте спасающей"

- На этот вопрос я не могу ответить однозначно. Что значит – любимый герой? Тот, кому хочется подражать? Или тот, который близок тебе внутренне? Или по своей жизненной ситуации? Что касается желания подражать, то сейчас для меня таких героев у Достоевского, кроме святых старцев (Тихона в «Бесах», Зосимы в «Братьях Карамазовых»), нет. Это люди просветленные, «обоженные», стремиться к их духовному уровню – долг каждого христианина. Из героев светских, близких к христианскому идеалу, пожалуй, можно назвать князя Мышкина, Дарью Шатову, Софью Долгорукую, Алешу Карамазова. Они прекрасны, духовно прекрасны, во многих своих проявлениях. Обращение к ним дает отдых сердцу и чувствам, учит нормам христианского поведения и отношения к людям. Большинство же героев Достоевского – люди мечущиеся, противоречивые, внутренне запутанные, подверженные страстям и порокам. На разных этапах жизни кто-то из них, по своим вопрошаниям и ошибкам, был то более, то менее близок. Мне кажется, что предпочтение того или иного героя Достоевского может быть индикатором «возраста духовной жизни».

- Одной из тем Ваших статей стали женские образы в творчестве Достоевского. Как Вы могли бы охарактеризовать их в нескольких словах? К каким выводам Вы хотели подтолкнуть читательниц журнала "Сестра" своими публикациями?

- Женские образы у Достоевского интересовали меня в связи с проблемой красоты, одной из ключевых в русской культуре вообще. Это проблема религиозно-философская, ей посвящены, в связи с Достоевским, многие исследования, начиная от Владимира Соловьева и заканчивая современными, например К.Степаняна, Е.Новиковой, Л.Розенблюм.

В двух словах можно сказать, что Достоевский понимал красоту двояко: как естественный признак человеческой «нормы» и «здоровья» и как начало «спасающее», «красоту Христову».

По мере развития его творческой мысли первое понимание красоты (гуманистическое) постепенно переходило в кругозор его героев (например, Дмитрия Карамазова), второе же становилось авторской позицией. Но так как абсолютная божественная красота невозможна, в явленном виде, на «падшей», омраченной грехом земле, то она в романах Достоевского становится «сокровенной», таящейся под видом юродства или «деятельной любви».

Носительницы первого типа красоты, которая, кстати, легко впадает в демонизм, – Дуня Раскольникова («Преступление и наказание»), Аглая Епанчина («Идиот»), Катерина Николаевна Ахмакова («Подросток»), Катерина Ивановна Верховцева («Братья Карамазовы») и другие; второго – Соня Мармеладова («Преступление и наказание»), Дарья Шатова («Бесы»), Софья Долгорукая («Подросток») и др. Что касается возможных выводов, то могу повторить заключительные слова из своей статьи об «Идиоте»:

Без обращения к Богу человеческая красота с неизбежностью становится орудием сатаны, сея соблазны и провоцируя на преступления.

- Чему лично Вас научили эти образы? Какие нравственные выводы Вы сделали лично для себя?

- Углубляясь в проблему красоты у Достоевского, я пришла к неожиданному для себя выводу о разведении образов Мадонны и Богоматери в его творчестве. Мадонна (а Достоевский имел перед глазами прежде всего Сикстинскую Мадонну Рафаэля) – высшее выражение прекрасной человечности, поклонение которой характерно для всей западноевропейской гуманистической культуры начиная с эпохи Возрождения. Богоматерь – это уже образ софийный, в лучшем смысле слова сверхчеловеческий, указывающий на очевидную именно для православного (византийско-русского и др.) сознания онтологическую (бытийственную) пропасть между Творцом и Его падшим творением, человеком. Для преодоления этой пропасти нужен духовный подвиг, к которому зрелый Достоевский и призывает многих своих героев и героинь. И Соня, и Дарья, и Софья Андреевна – настоящие духовные подвижницы. А значит, приближаются к красоте Богоматери, «красоте Христовой».

Дина Ляхова

Работает на Cornerstone