Мудро расточать свои лепты
Какие отличительные черты благотворительности на Руси? И что побуждает женщин проявлять милость к окружающим? Об этом рассуждает русский журналист и историк Владимир Михневич.

Талантливый русский журналист и историк Владимир Михневич жил и творил в России в конце XIX столетия. Описывая биографии исторических личностей или давая обобщенные характеристики женских образов той эпохи ему удавалось подмечать интересные детали, отличавшиеся исторической точностью и неизменным чувством юмора, высмеивать патриархальные обряды и пережитки прошлого, и, одновременно, искренне восхищаться красотой и цельностью женской натуры лучших представительниц российского общества.

 

Благотворительность – добродетель по преимуществу женская – была отличительной чертой нашей героини с незапамятных времен. В старину она выражалась главным образом в нищелюбии и в щедрых лептах на церкви и монастыри, как и поныне глубоко лежащее в русской натуре чувство милосердия проявляется в среде купечества и крестьянства. Без всякого мудрствования, по установившимся обычаям, в известные дни и при известных случаях подавалась «милостыня» каждому, кто протягивал за ней руку.

Нужно заметить, впрочем, что по степени и размеру участия в благотворительности, русская женщина допетровского периода была, говоря вообще, несравненно продуктивнее и деятельнее светской дамы ХVIII столетия. Объясняется это тем, что для московской боярыни-затворницы молитва и милостыня составляли, единственно достойное дело для благочестивой христианской души.

Мудро расточать свои лепты

Такова была программа старомосковской филантропии, которой с особенным усердием следовали женщины, во-первых, потому, что женщина, по самой натуре, сердечнее, человеколюбивее мужчины, а, во-вторых, потому, что в те времена благотворительность была для нее единственно доступным поприщем гражданской деятельности и единственной, можно сказать, отдушиной в теремной жизни для соприкосновения с внешним миром.

Так или иначе, но московские барыни искони отличались широким милосердием и благотворительной щедростью, в весьма нередких случаях смягчая своим теплым, гуманным участием ко всему обездоленному, сирому и убогому, суровые, жестокие отношения между сильными и слабыми, имущими и неимущими. Это весьма красноречиво засвидетельствовал, между прочим, известный протопоп Аввакум. Нельзя без умиления читать его рассказы о том трогательном внимании, которое ему оказывали, нередко втайне от мужей, сострадавшие его горькой судьбе боярыни.

Черта эта, конечно, перешла наследственно и к последующей генерации русских женщин пореформенной эпохи, выражаясь часто в той же наивной форме, как это мы видим поныне у купчих, мещанок и простых деревенских баб.

В этом случае не составляли исключения даже женщины-государыни – по крайней мере, те из них, которые были воспитаны в понятиях и традициях старорусской морали. Известная леди Рондо рассказывает об императрице Анне Ивановне, которая – нужно заметить – вовсе не отличалась слабонервностью и сентиментальностью - что не раз видела, на ее глазах слезы. Рондо, как иностранка, могла, конечно, не знать, что личная чувствительность Анны не простиралась на общество и народ, для которых ее царствование было одним из самых крутых и суровых… Известно, что Анна Ивановна точно так же плакала, подписывая смертный приговор Волынскому, хотя от ее усмотрения зависело даровать ему жизнь.

Подобные противоречия, особенно часто встречающиеся в женщинах, - весьма естественный результат преобладания сердца над рассудочной способностью, как это всегда бывает у малоразвитых представительниц прекрасного пола. Сердечность – качество, можно сказать, стихийное, находящееся в полной зависимости от темперамента и его настроений; не руководимая и не сдерживаемая высшей человеческой способностью – разумом и продиктованными им принципами, сердечность колеблется одними порывами и, под их влиянием, делается весьма обоюдоострой в своих исходах. Оттого не редкость даже в наши дни и даже в культурной среде наталкиваться на женщин – одновременно и добрых и злых, и чувствительных до способности плакать над горькой долей цыпленка, обреченного на жаркое, и жестоких до бесчеловечности.

Итак, доброта доброте рознь: есть доброта сознательная, руководимая разумом и определенным принципом, и есть доброта непосредственная, стихийная, и вследствие этого, неровная в своих проявлениях и слепая в своих стремлениях. Различие это необходимо помнить при оценке благотворительной деятельности тех или других индивидуумов, так как, очевидно, самая плодотворность и действительность этой деятельности находится в прямой зависимости от внутреннего качества ее источника, т.е., в какой степени последние освещены истинным пониманием человеколюбия и подчинены широким общественным задачам.

 

Доброта доброте рознь: есть доброта сознательная, руководимая разумом и определенным принципом, и есть доброта непосредственная, стихийная, и вследствие этого, неровная в своих проявлениях и слепая в своих стремлениях. Различие это необходимо помнить при оценке благотворительной деятельности тех или других индивидуумов, так как, очевидно, самая плодотворность и действительность этой деятельности находится в прямой зависимости от внутреннего качества ее источника, т.е., в какой степени последние освещены истинным пониманием человеколюбия и подчинены широким общественным задачам.

 

Что толку, например, в тароватой благотворительности какой-нибудь, по своему благочестивой, но темной замоскворецкой купчихи, гостеприимно открывающей двери своего дома разным тунеядным проходимцам – ханжам, блаженным и странникам, и пригоршнями рассыпающей грошики уличной нищей братии? Что пользы, вообще, в той внешней, формальной благотворительности, хотя бы и внушенной искренним милосердием, которая расточает свои лепты зря и вместо радикального целения и предупреждения нужды и бедности деморализует их только, питая тунеядцев, изуверов и бродяг, сделавших себе из нищенства прибыльный промысел?

Примером женского нищелюбия, по заветам Домостроя, мог служить в дни Петра дом царицы Прасковьи Федоровны, который был наполнен всевозможными юродивыми, калеками, блаженными и просто приживальцами. Вся эта тунеядная тля служила не только объектом человеколюбия царицы, но и предметом ее развлечения и забавы. Подобный вид благотворительности не составлял большой редкости и в позднейшее время среди наших прабабушек, судя по тому, что он даже нашел себе место в русской  сатирической литературе уже екатерининских дней. В остроумной «Всякой Всячине», издававшейся в 70-х годах, весьма живо и, конечно, в комическом свете, воспроизведен дом странноприимой барыни – благотворительницы.

«На сих днях, любезный читатель, - рассказывает автор-сатирик, - вам в угодность съездил я к тетке своей, барыне лет семидесяти, прощаться… Не успел я войти в двери и поклониться ей, как она закричала на меня: басурман, как ты в комнаты входишь, да не крестишься? Я извинялся, говоря, что я столь спешил к ней подойти, что позабылся… Я старался подойти поближе к кровати, на коей она сидела, чтоб поцеловать у нея руку; но почти непреодолимые препятствия между нами находились… У самой двери направо стоял превеликий сундук… налево множество ящиков, ларчиков, коробочек и скамеечек барских барынь. При конце сего узкого прохода сидела на земле рядом слепая между двумя карлицами и две богадельницы. Перед ними, ближе к кровати лежал мужик, который сказки сказывал; одна некая странница, две внучки ея родные, девушки-невесты. Несколько старух и девок еще стояло у стены для услуг». Желая добраться до тетки, рассказчик решился перескочить через слепую, но неудачно: шпагой зацепил за карлицу, а одною ногой угодил в карман слепой… Поднялся крик… кто-то, при этом, зацепил за лампаду перед образами. Тетушка вышла из терпения и закричала: подай плетей! «Как я услышал сие, - заканчивает свой рассказ автор, - ударился бежать и скакать через всех».

Такого рода странноприимство и нищелюбие практиковалось русскими сердобольными женщинами зажиточных классов повсеместно в описываемое время, да практикуется кое-где и поныне, и не только одними неразвитыми ханжами – купчихами, но, случается, и культурными дамами высшего круга.

Мудро расточать свои лепты

В какой же степени подобная филантропия была в нравах русских женщин восемнадцатого столетия можно видеть, между прочим, из того факта, что даже императрица Екатерина I была ей причастна, несмотря на то, что не была лично воспитана в домостроевских понятиях, и что сам Петр терпеть не мог каких бы то ни было тунеядцев. Между тем, Екатерина, подобно старинным русским царицам, хотя в меньшей степени, также оказывала гостеприимство и покровительство разным «блаженненьким» и юродивым. Так роль юродивой приживалки при ней исполняла, между прочим, княгиня Настасья Петровна Голицына, на которую государыня обильно изливала свои щедроты, по таким, например, возбуждающим сострадание поводам, как об этом записано в сохранившейся счетной книжке дворцового обер-келлермейстера: «1724 г., марта 14-го, изволила ея величество пожаловать княгине Настасье Голицыной 23 червонных для того, чтобы она плакала по сестре, и она плакала того же числа».

Во время поездок встречались челобитчики, которые довольно оригинальным образом снискивали внимание и подаяние у императрицы. Так, однажды, «украинский  крестьянин Константин Шмелин, восьмидесяти лет, лазил на дерево по веревкам, которому по указу ея величества дано было 10 червонных» - не столько, конечно, за искусство, сколько за внимание к его дряхлости и самоотвержению.

Несомненно светская дама петровского века гораздо менее отдавалась делам благоволения, нежели московская боярыня XVII столетия, если говорить вообще. Это иначе и не могло быть, потому что, помимо изменения самой формы благотворительности, для новой русской женщины высшего круга, освобожденной из терема, открылись многочисленные перспективы разнообразных интересов, которые были совершенно чужды и недоступны теремным затворницам.

Мы не хотим этим сказать, чтобы инстинно-добродетельных, человеколюбивых женщин стало меньше в пореформенном русском обществе. Напротив, - если говорить о человеколюбии, вообще, в широком смысле слова, если разуметь под благотворительностью не одно только формальное нищелюбие и не один только внешний престиж филантропии, а всепроникающую гуманность, выражающуюся во всех наших отношениях с людьми, особенно с меньшею братией, то, без сомнения, образованная русская женщина XVIII столетия, сравнительно с старомосковской боярыней, представляла собой, в данном случае, явление прогрессивное. Главное же ее преимущество в этом отношении заключалось в том, что она, просветленная гуманитарным образованием, стала относиться к задачам филантропии более сознательно и более утилитарно расточать свои лепты. Это в особенности нужно сказать о наших «благотворительных дамах» второй половины прошлого столетия, в эпоху царствования Екатерины Великой, собственным почином и рядом государственных учреждений положившей основание в России организованной общественной благотворительности.

 

Печатается по: «Русская женщина XVIII-го столетия», СПб., 1896

 

Работает на Cornerstone