Я – самая обыкновенная женщина. Часть 3
Последний ангел. Проблема красоты и женские характеры в романе Ф.М.Достоевского «Подросток»

В статье автор прослеживает глубинные межличностные отношения героев, непростые характеры и судьбы на фоне меняющегося исторического контекста – близости нового этапа в религиозном развитии нации, нового понимания христианства.

Не меньшее место, чем Катерина Николаевна Ахмакова, занимает в романе другой женский образ – Софьи Андреевны Долгорукой, «мамы» Аркадия и Лизы.

Умирая, странник Макар, помимо древней чудотворной иконы с изображением двух святых, завещал своему бывшему барину Версилову обвенчаться с Софьей. Однако Андрей Петрович, измученный неразделенной страстью к Ахмаковой, даже не приходит на похороны Макара, а завещанный ему образ раскалывает надвое об угол печки. «Маму» он покидает, чтобы сделать брачное предложение Катерине Николаевне. Его прощальные слова: «Не прими за аллегорию, Соня, я не наследство Макара разбил, я только так… А все-таки к тебе вернусь, к последнему ангелу!» Удивительно, что Софья Андреевна нисколько не сердится на изменившего ей мужа, но, более того, в тревоге за Версилова просит сына побежать за ним.

Как видим, взаимоотношения Андрея Петровича с «мамой» не менее сложны и запутанны, чем с Ахмаковой. Повзрослевший Аркадий на протяжении всего романного действия пытается (хотя и не слишком успешно) понять, что же в действительности связывает его родителей: «Уж одни размеры, в которые развилась их любовь, составляют загадку…».

Действительно, богатый, блестяще образованный, красивый молодой дворянин, приехавший ненадолго из столицы в одно из своих поместий, сходится с восемнадцатилетней крепостной, к тому же замужней. Начало обыкновенное. «Но полюбить на всю жизнь – это слишком».

Сам факт сближения столь «разнородных… существ», как Версилов и Софья Андреевна, можно объяснить «литературностью» главного героя романа: он «только что прочел «Антона Горемыку» и «Полиньку Сакс» - две литературные вещи, имевшие необъятное цивилизующее влияние на тогдашнее… поколение наше».1В самом деле, Версилова привлекли, с одной стороны, душевная чистота девушки, с другой – ее «незащищенность», за которую «не то что полюбишь…, а как-то вдруг почему-то пожалеешь…». О замужестве Софьи Андрей Петрович наверняка судил в духе тогдашних модных идей – как о нарушении прав женщины на свободный выбор в любви (вспомним, что Макару было в то время пятьдесят лет, и брак между ними был заключен по предсмертной воле отца Софьи, без учета мнения самой невесты). Неудивительно, что любовь Версилова к «маме» даже через много лет воспринимается сыном как «гуманная и общечеловеческая», другими словами – головная, идейная.

Сам герой признается, что «разженившись» с «Соней» через несколько лет совместной жизни, вдруг, путешествуя один по Европе, «полюбил опять маму заочно, то есть в мыслях, и послал за нею»: «я вдруг сознал, что мое служение идее вовсе не освобождает меня, как нравственно-разумное существо, от обязанности сделать в продолжение моей жизни хоть одного человека счастливым практически <…> Пока жил с нею, я только тешился ею, пока она была хороша, а потом капризничал. Я в Германии только понял, что люблю ее. Началось с ее впалых щек, которых я никогда не мог… видеть без боли в сердце <…> Пуще всего меня мучило воспоминание о ее вечной приниженности передо мной…». Очевидно, что это любовь-сострадание, своего рода гражданский долг «развитого человека» перед народом: «я… мечтал о целой новой программе жизни; я мечтал постепенно, методическим усилием, разрушить в душе ее этот постоянный ее страх передо мной, растолковать ей ее собственную цену…».

Становится понятным, почему Версилов практически всю жизнь мог любить свою «Соню» только на расстоянии, а при длительной близости начинал скучать и раздражаться – их умственный кругозор и уровень культурного2 развития были несопоставимы. Андрей Петрович – один из лучших людей «русского высшего культурного типа», каких на всю Россию едва ли наберется тысяча, носитель одной из главных, по мысли Достоевского, национальных идей – «всечеловечности».3 Софья же Андреевна едва умела читать, а писать и вовсе не могла. Даже горячо любящий ее сын (впрочем, воспитанный по-европейски) не может не отметить «всю непроходимость той среды и тех жалких понятий, в которых она зачерствела с детства и в которых осталась потом на всю жизнь». Поэтому-то у его родителей «романа никакого не было вовсе», а «главным характером всего двадцатилетия связи [их] было – безмолвие». Более того, по словам гражданского мужа, Софья Андреевна даже никогда не была женщиной в полном смысле слова: «Русская женщина – женщиной никогда не бывает».

Под словом «женщина» «русский европеец» явно подразумевал участницу новоевропейской гуманистической культуры, способную вступать с мужчиной в любовный диалог, имеющую собственные, сугубо личные, права и притязания, а в ХIХ веке, в эпоху нарастающей женской эмансипации, требующую социального и умственного признания.

«Соня», конечно же, не отвечала всем этим представлениям – поэтому Версилов относился к ней сверху вниз и, будучи просвещенным членом «нашего высшего культурного слоя», стремился «поднять» ее до себя, то есть дать ей соответствующее развитие и социальный статус.

Однако на деле его благие намерения часто оборачивались еще большим унижением своей гражданской жены. Так, призвав «маму» к себе в Европу для осуществления «новой программы жизни», он, неожиданно познакомившись с Ахмаковой, тут же забыл о «Соне», уже доехавшей до Кенигсберга, настолько, что даже не выслал ей денег «на прожиток». Уже спустя время, в Петербурге, он снимает для себя отдельную от нее квартиру, где держит свои книги и рукописи – все, что связано с его «высшей», недоступной для нее жизнью.

С этой точки зрения, трагизм положения Версилова сходен с ситуацией князя Мышкина (роман Достоевского «Идиот»), любящего одновременно двух женщин: одну (Аглаю) – «для себя», другую (Настасью Филипповну) – «для нее». В понимании самого героя «Подростка», любовь к Ахмаковой – тяготение к личности, способной поднять его над самим собой и открыть ему новые внутренние горизонты; «мама» же, по словам Аркадия, «не восполнит» той нецелостности, которая присуща каждому человеку, находящемуся в поисках своей «половинки».

«Именно народ, по уже известному нам убеждению Достоевского, сохраняет в своей душе образ истинного Христа, евангельский образ».

Однако все сказанное выше лишь первый, самый поверхностный пласт ситуации, исследуемой Достоевским. Дальнейшее проникновение в жизненные глубины дает, по художественной воле писателя, парадоксальный результат. Постепенно автор «Подростка» открывает и другую причину привязанности Андрея Петровича к жене. «Смирение, безответность, приниженность и в то же время твердость, сила, настоящая сила – вот характер твоей матери», - делится тот с сыном. Эту силу дает ей принадлежность к народу, к его православному «преданию», ярчайшим выразителем которого был ее законный муж Макар Долгорукий. За то, что считает святым, она готова «хоть на муки». Интересно, что в ее петербургской квартире соседствуют на стене копия Сикстинской Мадонны (очевидно, отражающей идеалы Версилова) и большой киот со старинными образами всех святых и Божьей Матери (перед которыми она каждый праздник зажигает лампадку, невзирая на жалобы Версилова, что это вредит его зрению. Итак, «Соня» не уступила своей святыни «философскому деисту».4

Да, в течение долгих совместных лет она «не поддалась ни на какую культуру», 5 но самобытный «презамечательный ум», ее не может не отметить сам Андрей Петрович. «Соня» говорит мало и вроде бы просто, но глубина этих редких высказываний зачастую недоступна по-европейски мыслящим героям-мужчинам. Судите сами. Аркадий заявляет матери о безнравственности родственной любви, потому что она незаслуженная. «Мама» отвечает: «Пока-то еще заслужишь, а здесь тебя ни за что любят»; «умные-то люди и без нас с тобой будут, а вот кто тебя любить-то станет, коли нас друг у дружки не будет?». Любовь для нее корень бытия, а источник этой любви – Христос: «Христос – отец, Христос не нуждается и сиять будет даже в самой глубокой тьме…». Именно народ, по уже известному нам убеждению Достоевского, сохраняет в своей душе образ истинного Христа, евангельский образ. Это и есть главный источник народной силы.

«Две главные составляющие «русской идеи» – «всечеловечность» и «незамутненный образ Христов» – как бы распределены между «старинным» дворянством и народом. Именно поэтому, считает Достоевский, столь необходимо духовное воссоединение крестьянства и «образованного сословия», в результате которого национальная идея обретет полноту и действенность».

Во взаимоотношениях Софьи и Версилова, как в капле воды, отражается трагическая коллизия «петербургского периода» русской истории (1703–1918) – культурно-психологический и нравственно-религиозный разрыв между народом и «образованным сословием» и в то же время их взаимное тяготение друг к другу.

Версилов – носитель западноевропейской гуманистической культуры Нового времени (ХVII–ХIХ веков) с ее «человекобожеством»6; Софья – патриархальной русской традиции, ориентированной на православные ценности. За каждым из героев – два разных мира, пытающихся слиться воедино в их семейном союзе. Оба этих мира не могут существовать друг без друга как части единого целого – русской нации. Не случайно Версилов всегда возвращается к «Соне» («ты неминуема»), а она, в свою очередь, принимает его всегда и без всяких условий, несмотря на измены и пренебрежение к ней. Две главные составляющие «русской идеи» – «всечеловечность» и «незамутненный образ Христов» – как бы распределены между «старинным» дворянством и народом. Именно поэтому, считает Достоевский, столь необходимо духовное воссоединение крестьянства и «образованного сословия», в результате которого национальная идея обретет полноту и действенность. Тем не менее, даже в эпилоге «Подростка» о законном браке между Версиловым и Софьей «еще ничего… не сказано» – художник-реалист не мог исказить действительное положение вещей в стране. Более того, в исторической перспективе его надеждам так и не суждено было осуществиться: в ХХ веке русское простонародье в массе своей утеряло образ Христа, а дворянско-интеллигентская «всечеловечность» обернулась идеей «мировой революции».

Ольга Богданова,
д-р филологических наук

 

«Даже в эпилоге «Подростка» о законном браке между Версиловым и Софьей «еще ничего… не сказано» – художник-реалист не мог исказить действительное положение вещей в стране. Более того, в исторической перспективе его надеждам так и не суждено было осуществиться: в ХХ веке русское простонародье в массе своей утеряло образ Христа, а дворянско-интеллигентская «всечеловечность» обернулась идеей «мировой революции».

1 В повести Д.В. Григоровича «Антон Горемыка» (1847) крестьянин обрисован как воплощение лучших черт русского национального характера, раскрытию которых мешает гнет крепостного права. Повесть А.В. Дружинина «Полинька Сакс» (1847) остро ставит вопрос о женской эмансипации, а именно о безнравственности родительского принуждения молодой девушки к браку с пожилым состоятельным мужчиной. Оба эти произведения имели громкий успех в обществе и серьезное влияние на его нравы.

2 Имеется в виду культура, свойственная европеизированным слоям русского общества, то есть «образованному сословию».

3 «Всечеловечность», по Достоевскому, одна из определяющих особенностей русского национального характера, это «высшая русская культурная мысль» - «всепримирение идей» всех других народов в высшем синтезе.

4 Философский деизм – учение, рассматривающее Бога лишь как первопричину существования мира и его законов, в которые Он затем уже не вмешивается; на практике деизм близок к атеизму.

5 Имеется в виду гуманистическая новоевропейская культура, носителями которой были т.н. «образованные» слои русского общества ХУШ-Х1Х веков.

6 «Человекобожество» - термин, обозначающий возвеличение человека в его земной, «падшей», по христианскому воззрению, природе как самодостаточного существа, способного без Божьей помощи построить «рай на земле».

 

Часть 1 – читать
Часть 2 – читать

Работает на Cornerstone